Нинель слушает — это первое, что я делаю с любым гостем, задолго до всего остального.

Вечер у меня почти всегда строится вокруг разговора: до встречи, в паузах между всем телесным и после, когда обычно наступает самая честная его часть. Разница между тем, как вечер начинается, и тем, чем он заканчивается, видна именно в том, о чём мы говорим.

В начале разговор осторожный: погода, дорога, какие-то общие фразы, которыми оба проверяют друг друга на безопасность темы, не решаясь сразу перейти к чему-то личному. К середине вечера темы меняются сами, без моих усилий — человек расслабляется и начинает говорить о том, что его правда занимает.

Иногда самое важное произносится уже в дверях, когда гость одевается и, кажется, готов уйти молча, — вдруг говорит фразу, ради которой, похоже, и приходил весь вечер, хотя сам об этом не догадывался в начале. Такие фразы я запоминаю надолго, хотя вслух никогда не показываю, насколько они меня трогают.

Есть и такие вечера, где разговор вообще не меняется — остаётся вежливым и лёгким от начала до конца, и я тоже это ценю, потому что не каждому нужна глубина, кому-то важнее просто побыть в компании без лишних откровений. С такими гостями молчание тоже комфортное, а не то, которое нужно срочно чем-то заполнять.

Замечаю ещё одну странность: одни и те же слова в начале вечера звучат совсем иначе, чем те же слова ближе к прощанию, — интонация меняется больше, чем содержание, и именно она выдаёт настоящее отношение человека к вечеру. Даже простое «спасибо» в дверях звучит совсем не так, как то же самое слово час назад при знакомстве.

Мне есть с чем сравнивать в свои 33: чем позже вечер, тем откровеннее становится разговор, даже если телесная часть уже закончилась. Именно тогда люди рассказывают то, что не рассказывают ни партнёрам, ни друзьям, — потому что здесь это ничем не грозит и никуда не уйдёт дальше комнаты. Такие признания я никогда не пересказываю даже намёками — они остаются в этой комнате навсегда, и так было всегда, сколько я себя помню в этой работе.

Белорусская сдержанность во мне уживается с умением слушать долго, не перебивая и не торопя рассказ, даже если он уходит совсем не туда, куда я ожидала в начале вечера, задолго до первых серьёзных слов.

Помню один вечер, который начался с сухого разговора о пробках на кольце, а закончился признанием о том, чего человек боится больше всего на свете, — и между этими двумя разговорами прошло совсем немного времени.

Работаю на выезде, и разговор там строится немного иначе: чужие стены будто снимают ещё один слой сдержанности, и человек говорит откровеннее, чем сказал бы у себя дома, среди привычных вещей и привычных ролей. Дома у себя человек играет роль хозяина, а в чужой комнате эта роль ему не нужна вовсе.

То, что происходит между нами телесно, для меня просто продолжение того же разговора: анал, если доверие уже установилось, классический секс без спешки, где ритм важнее техники, и GFE — тепло, которое чувствуется в паузах, а не в самом действии.

К концу вечера, когда пора прощаться, разговор обычно совсем не похож на тот, с которого всё начиналось: меньше вежливости, больше настоящего. И по этой разнице я почти всегда понимаю, каким получился вечер, прежде чем за гостем закроется дверь и квартира снова станет только моей.