Ранний вечер — время, когда я честнее всего сама с собой. Я Лейла.

В комнате, где я принимаю, первым делом замечают старое кресло из тёмно-зелёного бархата — досталось от бабушки, пережило три переезда и до сих пор держит форму лучше новой мебели из магазина. Гости почти всегда садятся именно в него, даже не спрашивая, можно ли, будто кресло само указывает, куда стоит опуститься в первую очередь.

Помню свой первый рабочий вечер очень отчётливо — не потому что случилось что-то особенное, а потому что я тогда совсем не умела разговаривать. Молчала там, где сейчас улыбнулась бы, торопилась там, где сейчас нашла бы время помедленнее, и почти не смотрела в глаза дольше пары секунд подряд, стараясь незаметно спрятать неуверенность за вежливой улыбкой.

С тех пор изменилось многое, и в первую очередь — умение слушать до конца, не додумывая за человека раньше времени. Раньше я слишком старалась угадать, что нужно гостю, теперь просто спрашиваю прямо, и оказывается, это работает куда лучше любых догадок и куда честнее любых предположений заранее.

Русская, выросла в Москве, и это кресло стоит у меня в комнате с самого начала, будто переехало сюда вместе со мной раньше, чем здесь появилась вся остальная обстановка — шкаф, лампа, даже занавески на окне.

Тогда, в самом начале, я стеснялась говорить о том, что мне нравится, — соглашалась чаще, чем предлагала сама, будто своё мнение было чем-то, что стоило прятать подальше от чужих глаз. Сейчас с удовольствием говорю прямо: люблю анал за особую доверительность, ценю анилингус пассивный, а золотой дождь принимаю спокойно, если об этом сказано заранее.

Кресло помнит гораздо больше вечеров, чем я сама могу сейчас вспомнить в подробностях, но именно оно почему-то остаётся первым, что замечают все, кто заходит впервые, — раньше, чем разговор вообще начался и мы успели произнести хоть слово друг другу, и это почему-то каждый раз забавляет меня заново.

Иногда гость спрашивает, откуда это кресло, и я рассказываю про бабушку, про три переезда, про то, как чуть не выбросила его однажды, но передумала в последний момент — и разговор с этого начинается куда легче, чем с любых заготовленных фраз.

Оглядываясь назад, я вижу: главное изменение не в теле и не в опыте, а в спокойствии, с которым я теперь встречаю гостя, вместо той нервной готовности угодить, что была вначале и мешала мне быть собой в первые встречи, хотя мне всего 27.

Принимаю у себя, но с той же лёгкостью соглашаюсь приехать сама — разница только в дороге, кресло остаётся ждать меня дома в любом случае, и я всегда возвращаюсь к нему в конце дня, даже если вечер прошёл в другом месте.

Иногда, вернувшись поздно, я просто сижу в этом кресле несколько минут в тишине, прежде чем лечь спать, — будто оно помогает мне закрыть день так же спокойно, как когда-то помогало открывать его.

Если тебе интересно увидеть, во что превращается неуверенность за несколько лет, — приходи вечером, сядь в зелёное кресло, и я расскажу остальное без спешки, начиная с самого начала.