Ночь опускается на город, и я, Эсмира, слушаю, как за окном разворачивается гроза.

Ты ушёл минут пять назад, и звук двери ещё звенит в коридоре, а небо будто ждало этого момента — ударил гром, потом ещё раз, и полило так, что за стеклом расплылись огни соседнего дома в жёлтые пятна, которые дрожат от каждого нового порыва ветра.

Первое, что я делаю после того, как гость уходит — не мою посуду и не разбираю подушки. Я завариваю крепкий чай и сажусь на подоконник, поджав ноги, чтобы смотреть на грозу так, будто она пришла в гости следом за тобой, а не просто выбрала неудачный вечер для всего района.

Запах у дождя за окном особенный — не городская сырость, а что-то более резкое, почти металлическое, и я всегда открываю форточку на минуту, чтобы впустить этот воздух в комнату, где ещё держится тепло от разговора и чужого присутствия.

Соседи напротив тоже не спят: у них горит свет на кухне, и я иногда ловлю себя на том, что придумываю про них истории, пока молнии освещают их окна на секунду ярче обычного.

Мне 22, и в этом возрасте ещё веришь, что вечер обязан оставить след — не просто память о теле, а что-то, что можно унести с собой в голове до утра. Сегодняшний ливень и есть такой след: он начался ровно тогда, когда за тобой закрылась дверь, и я запомню этот вечер по грому, а не по чему-то другому, что можно легко перепутать с другими вечерами.

Во мне до сих пор жива казахская привычка не говорить о доме вслух, но чувствовать степь даже здесь, в московской квартире, когда за окном бушует непогода. Такой ливень напоминает те редкие грозы из детства, когда взрослые прятались под навесом, а мы всё равно вымокали до нитки и хохотали, пока нас не загоняли домой силой и не вытирали полотенцем насухо.

Ты вёл себя иначе, чем многие: не смотрел на часы и не торопил вечер, будто у нас впереди было ещё много времени и спешить действительно некуда. Мне ближе всего именно такое отношение — то, что называют GFE: без игры на публику, без расчёта минут, будто мы правда узнаём друг друга, а не отбываем время до звонка курьера или таксиста внизу.

Дальше — только с тем, кто дорос до полного доверия: не боюсь ни анала, ни того, чтобы довести языком до предела в активном анилингусе, потому что мне самой это в радость, а не по обязанности перед кем-то другим, кто просто ждёт результата.

Гроза стихает медленнее, чем я думала. Допиваю чай, когда молнии уже редкие, и протираю запотевшее стекло рукавом — привычка с детства, чтобы видеть, где на небе снова светло, а где ещё копится следующая туча, готовая вернуться под утро.

Формат у меня один — я приезжаю сама, куда скажешь, и в такую погоду это тоже работает: беру зонт, ловлю машину и еду через мокрые улицы, пока ты, может, уже забыл про дождь, а я всё ещё слышу гром вдалеке, будто он идёт следом за машиной весь путь до дома.

Вот так я обычно провожаю гостя: не разбираю вечер по минутам, а слушаю небо — оно честнее любых слов на прощание, и завтра, если снова соберётся гроза, я вспомню именно этот вечер, а не какой-то другой из похожих на него дней.