Меня зовут Николь, и просыпаюсь я раньше будильника.

За окном идёт электричка на Москву, и это первое, что слышу в свободный день — прежде чем решу, вставать или нет. В будни тот же гудок означает «пора собираться», а по выходным превращается в фоновую музыку, под которую можно ещё полежать, разглядывая потолок и придумывая, чем заняться. Шторы специально не задёргиваю плотно, чтобы утренний свет попадал в комнату вместе со звуком — так, мне кажется, просыпаться честнее, без резкого перехода из темноты в день.

Свободный день у меня редко похож на отдых в привычном смысле. Сначала рынок у станции, там беру клубнику или что там есть по сезону, потом кофе в одном и том же месте, где бариста уже не спрашивает имя, а просто кивает и готовит привычный заказ. Дальше — бытовая ерунда: постирать, разложить вещи по местам, позвонить маме и выслушать одни и те же вопросы, на которые давно придуманы простые ответы. Всё это делаю медленно, растягивая, потому что знаю: завтра снова гости, снова роль, в которую нужно входить заново.

Живу в Электростали всю жизнь и не собираюсь переезжать, хотя дела тянут в Москву чаще, чем хотелось бы. Городок маленький, соседи знают друг друга в лицо, зато тут тихо, а тишина — то немногое, что ценю больше денег. По вечерам во дворе слышно, как кто-то возится с машиной, и этот звук мне тоже почему-то нравится — обычный, домашний, никак не связанный с гостями.

В свободный день позволяю себе быть скучной. Не эффектной, не в образе, а просто собой — в старой футболке, с растрёпанными волосами, без макияжа. О такой стороне мало кто из гостей вообще думает: что у девушки, которая к вечеру наденет что-то откровенное и включит нужный настрой, днём прячется совсем другой человек — более тихий, более домашний, без всякой игры на публику.

Мне 26. Раньше рабочие вечера и обычная жизнь путались, требовали усилия, чтобы не мешать друг другу; теперь получается само — заканчиваю смену и выключаюсь, как будто щёлкнул тумблер. Далось это не сразу: первое время после встреч ещё долго возвращалась мыслями к разговорам, а сейчас умею закрывать дверь и в прямом, и в переносном смысле.

На встречах чаще всего держусь формата GFE — мне самой ближе тёплая, дружеская интонация, а не сухая деловая, и большинство, кто приходит, ищут, по-моему, именно это, а не что-то более техническое. С бондажом действую избирательно — включаюсь только тогда, когда вижу, что тебе это правда нужно, а не просто любопытно, иначе роль выходит фальшивой, и это чувствуется сразу. Глубокий минет получается у меня лучше многого другого, и знаю это без лишней скромности, хотя вслух говорю об этом редко.

К вечеру звук за окном меняется — электрички идут реже, зато слышнее гудки маневровых где-то у депо, глухие и протяжные. Я уже собрана, вещи разложены, голова пустая в хорошем смысле, без лишних мыслей о завтрашнем дне. Свободный день заканчивается тем же, чем начался: звуком поезда, который снова напоминает, что скоро ехать, только теперь уже не домой, а на встречу.

Люблю эту границу между двумя жизнями — рабочей и обычной. Без неё, наверное, быстро бы перегорела, как случилось у пары знакомых, пытавшихся стереть эту границу совсем. А так каждый выходной становится маленькой перезагрузкой перед следующей неделей, и электричка каждый раз отсчитывает моё начало и конец, будто метроном где-то за окном.

Могла бы, честно, жить и ближе к Москве, но тогда, наверное, этого звука за окном бы не было — а без него свободный день уже не был бы таким свободным.